- А как жить?! - уже чуть не плача спросила я.
- Ты у меня спрашиваешь? - усмехнулся доктор, - Хотя да, больше не у кого.
Предполагается, что мы получим единовременную выплату в размере нашей с тобой двухгодичной зарплаты. Но только при условии, что пройдем реквалификацию и останемся врачами-психиатрами.
- Бред.
- Шизофренический, я бы сказал, - уточнил доктор.
- А что с новой системой?!
- Кто знает? - помолчав, сказал доктор, - Мне предложили стать, так сказать, вольным каменщиком новой эпохи отечественной психиатрии. Я могу помочь создать более совершенную систему, но меня вполне устраивает то, что есть. Ввести бы еще электронную базу данных и электронные карты, а больше мне ничего не надо. Плюс ко всему, мой жизненный опыт подсказывает мне, что у них там, наверху, уже все готово, и я ничего не смогу изменить, а участвовать в балагане я не хочу. В результате света белого не взвидишь с ними, - доктор откинулся и покачался в кресле, задумчиво достал из стола коньяк из стола. Я, молча поняв намек, принесла рюмочки из шкафа.
Доктор аккуратно налил по глотку коньяка и посмотрел на меня.
- И?
- Что "И?"? - не поняла я.
- Чего как не родная, бери и пей.
Я взяла рюмочку в руку.
- За систему, не чокаясь, - мрачно сказал доктор, - она была не идеальна, но хороша. Лучшее - враг хорошего, я так думаю.
Ван Чех опрокинул в себя рюмку и крякнул.
- Чем тебе не нравится портрет? - послед пятиминутного исследования картины спросил доктор.
- С ним что-то не так… Я приведу как-нибудь Виктора, чтобы он посмотрел.
- А надо ли? Мы через портрет ходили, может он от этого… Я не вижу изменений, не морочь мне голову, - отмахнулся доктор и круто развернулся обратно ко мне, - Значит, что у нас есть. Две недели, что бы сдать документацию в архив и написать эпикризы. Терапия в это время по возможности. Но… Знаешь, при всем моем уважении к человеческой жизни… именно исходя из этого уважения, я бы их расстрелял… Отменить постановление я не могу, а пристрелить, чтобы больные не мучили ни себя, ни своих родственников, вполне в моих силах.