- Никто не хочет. Но это ничего не меняет. Мы вынуждены вас выписать, Джуд, понимаете?

- Понимаю, доктор, - больная задумалась и плотно сжала губы, - А что мне делать потом?

Я была не готова к этому вопросу. Сказать: "Не знаю", я не могла.

- То же самое, что мы с вами до того. Препараты мы вам пропишем. Больше читайте, сходите на могилу сестры, поухаживайте за ней, больше общайтесь с родственниками. Насколько я знаю, ваша бабушка еще жива?

- Да.

- Можете съездить к ней. Но как только вы почувствуйте себя хуже обратитесь ко врачу. Ни в коем случае не ешьте цитрусовые - у вас аллергия! И раздуло вас тогда от апельсинов, а не от проклятья, - все, что я говорила, было бесполезно, но я старалась изо всех сил.

- От простого апельсина?! - удивилась, раз в двадцатый Джуд, - Не может быть!

- Может, - резко сказала я.

Мы распрощались, и я вышла из палаты. Как ее выпускать? Она любит эти, чертовы, апельсины! И понять, что ей плохо от них, а не от проклятий, которые посылает на нее сестра, Джуд не может: она слишком любила сестру, чтобы смириться с ее смертью. Джуд нужно о ком-то заботиться. В больнице мы заботились с ней о более тяжелых больных, ее это радовало. Может теперь забота о престарелой родственнице решит ее проблемы? А если старушка умрет?! Я подавила волну отчаяния.

В следующей палате меня ждала девушка в глубокой депрессии. Родная мать засунула ее к нам, после того, как едва сумела откачать дочь, выпившую гору снотворного.

- Роуз! Доброе утро! - я улыбнулась так широко, как смогла.

- Доктор! Какое же оно доброе? - сделала кислую мину Роуз.

- Оно все-таки доброе. Ты говорила, что тебе здесь скучно и не нравится ничего… так вот Роуз, мы тебя выписываем, - сразу сказала я.

Девушка, до селе меланхолично лежавшая на кровати, любовавшаяся своими гладкими, красиво слепленными руками даже взглядом меня не удостоила, а продолжила чертить руками в воздухе странные фигуры.