
— Где этот человек? — наконец поинтересовался Орбин.
— Во дворе, хозяин Орбин, — Тьиво уже успела поставить на огонь железный котел и снова принялась чистить горшки.
— Во дворе? Истекает кровью и собирается умереть во дворе Орна?
Услышав свое имя, Орн издал какой-то звук, копируя Орбина. Эта способность к подражанию, которой он давно выучился, часто помогала ему выглядеть нормальным перед деревенскими жителями.
Тьиво чистила горшки, всем видом выказывая смирение и признание вины. У нее имелась причина для этого — с помощью Тьмы ей удалось перетащить чужестранца, то и дело терявшего сознание, к ним на двор. Несмотря на то, что ломкая наледь хранила глубокий отпечаток любого следа, начавшийся снегопад помог скрыть ее проступок. Все это время незнакомец дергался, бессмысленно бормотал, падал в обморок и повисал на ней, так что она едва могла его удержать. Конечно, она была сильной — такой ее сделали четырнадцать лет непрерывного труда. Дотащив незнакомца до собачьего загона, она уложила его на солому посреди удивленных зверей, чтобы они грели его. Ей не хотелось уходить. Ее заворожило тело чужака, его сложение и запах — она никогда не видела ничего подобного. Тьиво разрезала рубашку незнакомца, чтобы перевязать ножевую рану на его руке, не рискуя пока использовать что-то из своей одежды. Она боготворила его тело — именно с таким чувством, как говорится в старой песне, взирала Ках на своих любовников. Тьиво не могла спорить с этим, ранее неведомым чувством. Ее захлестнуло неодолимое желание и тоска.
