– Чего кричишь? – сказал перевозчик, выступив из тумана.

Всадник испуганно вздрогнул и сильнее сдавил грязными пятками лошадиные бока, покрытые белесыми подтеками пены. Кобыла подалась чуть назад и всхрапнула коротко и устало, выпустив из угла рта тягучую нитку слюны. Раненый осторожно слез с лошади, поклонился в пояс, а разогнувшись, замер с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами, пересиливая дурноту.

– Перевези, – открыв глаза, тихо попросил он. – Только заплатить нечем, – раненый выпустил из руки уздечку, – кобыла не моя.

Лошадь, косясь на людей черным глазом с покрасневшим белком, жадно пошевелила ноздрями и направилась к воде.

– В следующий раз заплатишь, – проходя мимо него со склоненной головой. – Кобылу выводи, а то запалишь.

– Мне срочно надо!

– Успеешь, погони не слышно, – сказал перевозчик и поднял голову.

Раненый хотел еще что-то сказать, но, увидев лицо перевозчика, запнулся и послушно взял лошадь за узду и повел от воды.

Перевозчик подкинул валежника в костер, повесил над огнем котелок и развел в нем зачерпнутую из бочонка, полную ложку меда, темно-коричневого, пахучего. Костер затрещал весело, лишь когда в него падали капли воды с котелка, недовольно шипел. Перевозчик сел на бревно, короткое и с прогибом посередине, будто продавленным ягодицами, протянул к пламени руки с красными, словно расплющенными пальцами. Он, казалось, не замечал раненого, который водил чалую кобылу, звонко цокающую подковами по камням, вдоль берега, стараясь держаться на одинаковом расстоянии от края леса и от кромки тумана.

Между холмами опять послышался стук копыт. Скакал целый отряд. Звуки то сливались в один, протяжный и тяжелый, то распадались на несколько менее грозных. Раненый, придерживая у горла края разорванной рубахи, подошел к костру и загнанно посмотрел на перевозчика. Тот недовольно поморщился, помешал ложкой воду в котелке, снял с огня и одним духом выпил половину.