— Что-то у тебя со вкусом не то, Руин, — едва переводя дыхание, бросил один из его сводных братьев, окатив Моргану таким взглядом, что та не удержалась — спрятала лицо в ладонях. — Явно.

— У меня со вкусом все нормально, — холодно ответил принц, поправляя прядь черных, как вороново крыло, густых волос. — Я вижу в своей сестре такую красоту, какой вы не можете себе представить. Ваше неумение видеть — ваша беда.

— Неумение видеть? — прыснул уже успевший изрядно выпить Оулер, любимый сын Армана-Улла, другой сводный брат Руина, чуть постарше его. — Да на эту коровищу и смотреть-то противно. Одно хорошо — корма, есть куда пнуть. Если морду завесить.

А смех накатывался волнами, и в конце концов несчастная принцесса не выдержала — она забыла и о церемониале, и о традициях — вскочила, не дождавшись разрешения отца-властителя, опрокинула свое кресло и затравленно взглянула на брата, так жестоко посмеявшегося над ней. Во взгляде ее ясных, чудесных глаз не было ненависти, как, впрочем, никогда не бывало, только жалоба, похожая на недоумение щенка, который не понимает, за что его побили. Моргана рванулась из-за стола, споткнулась о кресло и упала — хохот стал еще громче. Она вскочила и, преследуемая улюлюканьем толпы, бросилась из трапезной.

Она спотыкалась на ступенях — ее гнали ужас и горечь обиды. Куда? Она и сама не знала. Ее душила тоска, и оттого, словно земля под жарким солнцем, высыхали глаза. Слезы были, но где-то в глубине, от горя перехватывало горло, и, чтоб не задохнуться, Моргана остановилась на площадке одной из лестниц дворца. Какой — она не поняла, не заметила. Девушка ненароком забрела в ту часть дворца, где никто не жил. Здесь не было панелей на каменных стенах, полы не покрывал ни паркет, ни ковры, не осталось почти никакой мебели, а под потолком — старые, пыльные люстры на пятьдесят свечей каждая. Было зябко и сыро, но зато тихо, потому что в это крыло дворца никто никогда не заходил.