— Знаешь ли ты, что в послании? — наконец спросил воевода.

Тот отрицательно покачал головой.

— Знаю только, что об Ивашке Костромине речь идет.

— Именно, — прошептал воевода. — Повелевает мне государь предать его лютой смерти, сжечь на костре за волхвование, а ты, подьячий, коли с ним знаком, должен убедиться, что царское повеление исполнено в точности, и о сем доложить.

Подьячий вытаращил на него глаза.

— Ты! — закричал воевода. — Именно ты!!!

Поздно ночью на окраине Пустозерска, в старой полуразвалившейся халупе теплилась лучина. За колченогим столом сидели Костромин и воевода. Разговор заканчивался.

— Одно могу сказать тебе, Иван Захарович, — говорил воевода, — смерти я твоей не желаю, беги!

— Куда же я зимой побегу? — тихо спросил Костромин. — Неведомо мне сие.

— Беги в стойбище к самоедам, там перезимуешь, а уж весной…

— А ты? — Костромин искоса посмотрел на воеводу. — Ведь и сам не в милости, а коли узнают, что не исполнил царский приказ, не сносить тебе головы. Не зря они своего человека прислали, чтобы убедиться, что все исполнено.

Воевода понурился.

— Постой, — вскинулся Костромин, — а кого прислали?

Воевода назвал.

— Да ведь я его знаю!

— Ну и что? — хмуро спросил воевода.

— Я ему добро нагадал, может, и он мне добром отплатит?

— Крючок этот? Хотя попробовать можно. И все же, — сказал воевода, продолжая прерванный разговор, — не понимаю я, как можно знать, что будет с другими, и не знать ничего о себе.

— Сие и для меня тайна, — ответил Костро-мин, — плохо быть пророком, но, видно, на все воля Божья. Не я выбирал себе такую судьбу, она выбрала меня. С древних времен преследует таких, как я, злой рок, но не переводятся провидцы. Глаголят правду на страх властителям, не ведая о часе своей погибели. Поскольку, коли ведали бы, то малодушие проявляли. И истинное предназначение свое на этом свете не исполняли.