— Ладно, говори скорей, — буркнула она.

И не открывала глаз еще долго после того, как Дженнифер произнесла вслух имя отца этого ребенка. А потом, сама удивляясь собственному мужеству, которого в себе и не подозревала, Ваэ открыла глаза и промолвила:

— Тогда его нужно будет ОЧЕНЬ ЛЮБИТЬ. Я попробую. — И увидев радостные и благодарные слезы Дженнифер, почувствовала, как жалость волной поднимается в ее душе.

Вскоре, однако, Дженнифер взяла себя в руки; теперь боли стали уже почти невыносимыми.

— Нам бы лучше подняться наверх, — сказала ей Ваэ. — Это будет нелегко. Ты по лестнице-то идти сможешь?

Дженнифер кивнула, оперлась о подставленное плечо Ваэ, и они двинулись к лестнице. Вдруг Дженнифер остановилась.

— А если бы у тебя самой родился второй сын, — прошептала она, — то какое бы имя он получил? А может, ей все-таки это снится?

— Дариен, — ответила Ваэ. — В честь моего отца.

Это оказалось действительно нелегко, хотя не очень долго. Он родился маленьким, на два с лишним месяца раньше срока, но все же не таким крошечным, как она ожидала. На минутку ей даже приложили его к груди — когда уже все было позади. Впервые глядя на своего новорожденного сына, Дженнифер плакала от любви и печали; она оплакивала разом все эти миры, ставшие вдруг полями сражений, ибо сын ее был прекрасен.

Ослепнув от слез, она закрыла глаза. Потом открыла их и сказала — всего лишь раз, но громко и совершенно официальным тоном, ибо знала, что так и следует поступить и необходимо, чтобы все знали, что это именно так:

— Его имя Дариен. И этим именем нарекаю его я, его родная мать. — А потом она устало откинулась головой на подушки и передала своего сына Ваэ.

И приняв его, Ваэ была потрясена тем, как быстро и легко материнская любовь снова проснулась в ее душе. И у нее тоже были на глазах слезы, когда она укачивала малыша и укладывала его в колыбельку. О, как проклинала она эти слезы, мешавшие ей видеть, и этот неверный свет свечи, ибо на мгновение — не более! — ей показалось, будто в синих глазах младенца блеснул красный огонек.