— Так зачем же по ночам на гитаре играть? — говорим мы.

— Ну ладно. Пусть ваш старшина у вас остаётся.

Успокоились мы.

Вышли из штаба.

Дудкин говорит:

— А всё-таки молодец у нас старшина. Строгий, но молодец. Привет нам передал. Хочет, чтоб были мы настоящими солдатами. А мы на него обижаемся. Лично я на него никогда обижаться не буду.

— И я не буду, — сказал Нахимов.

— И я, — сказал Храбров.

— А ведь хотели поменять! — говорю я.

— Мало ли, что хотели, — отрубил Московский. — Важно, что теперь мы хотим.

Так никогда и не узнал старшина, как хотели мы его однажды поменять.

Стыдно говорить было.

БУТЕРБРОД

Часто во время завтрака, обеда или ужина устраивали нам учебные тревоги.

Только сядешь есть — тревога.

И бежишь тогда скорее из столовой к пирамиде с оружием, садишься в машину, и везут тебя к месту учебного боя.

Тревога — это, конечно, интересно, но скучали мы по оставленному супу и по вкусному запаху несъеденных котлет.

И тогда некоторые стали делать так: немедленно съедали сахар и котлеты — и уже спокойно ждали тревогу.

А тревоги нет.

И приходилось им есть суп без хлеба, чай — без сахара, кашу — без котлет.

Хитро придумано, да тревога, оказывается, ещё хитрее.

И вот однажды приходим мы в столовую, смотрим — Ваня Дудкин начинает со своим хлебом какие-то странные штуки делать: выковыривает в одном куске ямку я кладёт туда котлету, выковыривает в другом куске три ямки и кладёт туда квадратик масла и два кусочка сахару, складывает оба куска хлеба вместе — и получается странный такой бутерброд.

Только мы хотели спросить: «Ваня, а что это ты делаешь?» — как заиграли тревогу.

Бросили мы ложки-вилки — помчались из столовой.

Садимся в машины.

Едем.

Вдруг видим, вынимает Ваня из кармана свой странный бутерброд и говорит: