— Грев, если я добьюсь разрешения твоей госпожи, ты не против сегодня со мной побороться? Никто тут не в состоянии так меня поколотить, как ты.

— Ваше благородие преждевременно меня хвалит, — ответил слуга, оглядываясь через плечо. — Я еще не вылечил свои треснувшие ребра.

— А я — вывихнутое плечо.

— Сейчас у вас обоих будут трещины и вывихи, — пригрозила княгиня, обходя большой островок травы. — Нет, Глорм, ни на что ты согласия не добьешься и с моим телохранителем драться не будешь, поскольку сегодня ты должен сидеть со мной и развлекать меня так, как только сумеешь. Я вдова моряка, и меня следует утешать.

— Соломенная вдова пока что… Не говори такие вещи на берегу моря.

— Что, ты тоже суеверный? Всех вас, похоже… помочило. — Княгиня, не в силах порой найти подходящее слово, использовала первое попавшееся, пришедшее ей в голову; хотя порой это и бывало забавно, сейчас означало, что ситуация вовсе не смешна и с ее высочеством лучше сегодня не ссориться. — К сожалению, ты прав, воин. Я еще не вдова, я все еще жена морского окуня, который даже в супружеской постели двигается так, будто плавает.

Грев, который был скорее другом, чем слугой ее высочества, тем не менее знал, когда ему следует ускорить шаг и не слушать больше ее болтовню. Бурное прошлое княгини порой давало о себе знать, и в ее словах можно было услышать как цинизм тайного соглядатая трибунала и бездушный холод наемного убийцы, так и яд интриганки, и развязность потаскухи. Она была всем из вышеперечисленного. А кроме того — самой неверной из всех жен, каких только носила земля. Самой неверной — и самой любящей из всех. Ради своего мужа-моряка она позволила бы сварить себя живьем. На исходе минувшего лета он не успел вернуться на Агары, а это означало, что он опоздает на три месяца — если вообще появится когда-нибудь… Никто не ходил осенью по Просторам. Однако княгиня каждый вечер стояла на обрывистом берегу и ждала. Для нее не существовало плохой погоды, она не боялась дождя или бури.