— Он говорит, что многие тропы затоплены тающей водой. Пройти по ним невозможно. Но путь на севере свободен, если не считать нескольких небольших потоков.

Эррил кивнул.

— Отлично. Тогда у нас есть выход в долину и на равнины.

— Есть еще одно обстоятельство... — замялся оборотень.

— Что такое?

— Он сказал, что они... очень дурно пахнут.

Елена подошла к говорящим, и в глазах ее заметалось беспокойство.

— И что это значит?

Эррил потер больную ногу.

— Да, как это понимать?

Могвид посмотрел на раздавленные его сапогами цветы.

— Они нечисты. Что-то вроде... — оборотень неопределенно покачал головой.

Толчук заворочался и прокашлялся.

— Волк ведь говорит картинками, — попытался объяснить он. — И я, наполовину сайлур, тоже кое-что понял. У волка раздуваются ноздри. Свободные тропы пахнут гниющей падалью.

— Но что это значит? — осторожно повторила вопрос девочка.

— Волк предупреждает нас, что проход открыт, но в этом он чует какую-то ложь, подковыку. Что-то, что должно заставить нас быть осторожными.

В это время Фардайл напился и, притрусив обратно, сел у ног Елены, ткнувшись ей в бок влажным носом. Она ласково почесала его за ухом, и волк заворчал от удовольствия, как щенок.

Эррил подумал, что, возражая против того, чтобы Фардайла называли собакой, Елена сама относится к нему именно так, но промолчал. Близость, возникшая между волком и девушкой, каким-то образом успокаивала его и убаюкивала ненужные опасения. Особенно лишние перед выходом в дальний путь.

— Значит, вперед, — вздохнул он. — Но держите глаза и уши настороже.

Пока все были заняты последними приготовлениями, Могвид зашел за повозку с дальней стороны. У него были свои дела. Заметив в толпе провожавших их горцев согбенную старуху, он довольно ухмыльнулся, достал три монетки, но, подумав, одну все же положил обратно в карман. Двух будет достаточно.