— Что это? — спросила она, теснее прижимаясь к Дионису. — Что ты с ними сделал?

— Ровным счетом ничего, — отозвался он. — Мне не хотелось, чтобы они слышали наш разговор — простому люду не след слушать, о чем говорят бог и его жрица, — а потому я окружил нас стеной молчания. А потом добавил еще стену тьмы. Они что — думают, что олимпийцы, как звери, совокупляются у всех на виду?

Кровь бросилась Ариадне в лицо — то ли от восторга, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. Сердце ее бешено забилось.

— Так ты все-таки возьмешь меня?

Он снова рассмеялся — тихонько, и улыбка безграничной нежности отразилась в его глазах: по-прежнему яркие, они словно смягчились и уже не пылали.

— В свои жрицы — да, и с радостью, но я не могу делить ложе с девочкой, которая вчера еще играла в куклы.

Глаза Ариадны вновь увлажнились.

— Они не поймут. Они ожидают увидеть, как бог осеменяет землю, олицетворенную жрицей.

— Я никогда не делал такого! — Он соскочил с алтаря и снял с него Ариадну, словно само лежание там могло принудить его поступить против воли. — Даже с избранной мною жрицей, а она была женщиной в самом цвету, и я очень ее любил. Я никогда не соединялся с ней прилюдно.

Ариадна ощутила разочарование — весьма странное после всех ее страхов.

— Не знаю, как они до этого додумались, но все верят, что плодородие земли связано с соитием бога и его жрицы.

Глаза Диониса сузились.

— Тебя накажут, если я не поведу себя, как распаленный бык?

— Я не исполню своего предназначения, — очень тихо произнесла она. — И никто не будет уверен в богатстве грядущего урожая, и в сладости винограда, и в том, что вино будет добрым, без кислоты и излишней терпкости...