И тогда у него захватило дух. Вместо собственного отражения на него из темного винного зеркала смотрело очаровательное женское личико. Глаза девушки широко раскрылись от изумления; он видел, что у нее, как и у него, пресеклось дыхание. Он улыбнулся.

— Приди, божественный Дионис, приди ко мне! — пела она.

Дионисова улыбка стала еще шире.

— Я приду, — проговорил он и повел ладонью. Изображение в чаше исчезло. По-прежнему глядя в нее, Дионис спросил: — Куда?

Возникла другая картина. Дионис нахмурился. Кносс. Его не призывали в Кносс с... Он не помнил, как долго — но очень долго. Уголки его крупного, благородно очерченного рта опустились при воспоминании о боли. Жрица была его возлюбленной и другом — и вдруг, совершенно неожиданно, отвернулась от него, перестала Призывать. Он тосковал по ней: она была мудра и часто находила смысл в видениях, которые его ранили. Однажды он явился в храм без Призыва, чтобы спросить жрицу, за что она рассердилась на него, но там вместо нее была какая-то странная баба: она заявила, что теперь царица и жрица — она, а потом принялась кричать и угрожать ему. Дионису стоило бы разорвать ее в клочки, но он был не зол, а лишь удивлен, и «прыгнул» домой, на Олимп.

Позже он понял, что его жрицы в храме больше нет. Он думал возвратиться, потребовать, чтобы жрицу вернули ему, но его отвлекла история с Пентеем, который преследовал тех, кто поклонялся ему, Дионису, а когда наконец Пентей был наказан — Дионису пришло в голову, что жизни людей много, много короче жизней олимпийцев и что его жрица была уже немолода, когда Призывала его; должно быть, она умерла. При мысли об этом сердце его сжималось до сих пор: он все еще тосковал по ней.