Дуб рос посреди Колоколесья, а вовсе не на берегу неведомого моря, вода в коем вдобавок отливала не синим или зеленым, а красным. Во-вторых, старое доброе солнце ни с того ни с сего исчезло без следа, а вместо него возникли два малопривлекательных на вид светила – багровое и бледно-зеленое. В-третьих, Клотагорб был черепахой если не преклонного, то достаточно почтенного возраста, а не каким-то там членистоногим. Помимо всего прочего, сам Джон-Том, в прошлом – Джонатан Томас Меривезер, был молодым человеком шести футов двух дюймов роста, склонным к худобе, с русыми, до плеч, волосами и задумчивым выражением лица. Юноша оглядел себя в третий раз и с горечью отметил, что осознание случившегося не привело ни к каким положительным переменам. Он все еще оставался огромным голубым крабом.

– Мой мальчик, ты можешь сказать, что должен был сообразить раньше, – заявил Клотагорб снисходительным тоном, который порой доводил юношу до белого каления, – но позволь сообщить тебе, что привыкание к столь внезапному изменению занимает обычно много времени, тем более – сразу после пробуждения.

– Привыкание? – В голосе Джон-Тома послышались панические нотки. – Черт побери, что происходит? Что стряслось с вами и с Сорблом? Что…

– Он взмахнул было клешней, но, увидев ее перед собой, торопливо опустил, как будто это могло что-то исправить. – Что случилось?

– Да будет тебе известно, мой мальчик, – Клотагорб провел клешней вдоль глазного усика с таким видом, словно занимался этим каждое утро с самого рождения, – мы очутились в весьма затруднительном положении.

– Опять? – простонал Джон-Том. Вернее, ему показалось, что он простонал; на деле же у него вырвался не стон, а жалобное шипение. – Ну почему мы вечно оказываемся в затруднительном положении? Почему не в приятном? Не в терпимом, на худой конец? Почему нам постоянно приходится принимать судьбоносные решения?