Но когда незадачливого Кая утащили прочь, закричал еще один вахтенный. Голова Чарпона дернулась. Матросы вцепились в поручни. На этот раз — никакого волшебства. Два человека, выжившие, хоть и с повреждениями после шторма, плыли на обломках. Один из них слабо шлепал по воде, чтобы привлечь внимание.

Чарпон кивнул. Он видел не людей, переживших шторм, но замену гребцам, если, конечно, они останутся живы. Некоторая, в конце концов, компенсация, которую можно учесть на счетах, щелкавших в его голове.

Зная, что я мог бы пройти по воде и пешком добраться до судна, наблюдая, как сотни две человек в панике падают ниц, или, того хуже, в смятении хватаются за оружие, я предпочел быть обнаруженным в образе беспомощного бедняка. Я слышал крик ужаса того вахтенного, и это было для меня достаточным предупреждением. Я и Длинный Глаз легли в море. Левитация избавила нас от необходимости плыть, я поддерживал нас на поверхности и позволил мелкой волне нести нас к кораблю.

Наконец нам были брошены веревки. Мы побарахтались и схватились за них, и по обшивке из железного дерева мимо написанного иероглифами названия корабля нас втянули на палубу.

На нас упала тень Чарпона.

Он был высокого роста. «Новая» кровь завоевателей проявлялась в его росте, широких костях, смуглой коже. Его волосы были немного завиты и намаслены и напоминали черную лакированную чашу. У него были белые, но неровные зубы, напоминавшие шипы, кое-как воткнутые в цемент. В его левом ухе качалась длинная золотая сережка — в форме символа их огненного бога Масримаса.

Чарпон ткнул меня ручкой своей плетки.

— Сильны, псы, — сказал он, — пережили шторм. Ну, посмотрим. Он потрогал серьгу в ухе и спросил меня:

— Говоришь по-масрийски?

— Немного, — ответил я, не желая показать, насколько хорошо я знаю этот язык.

Хотя масрийский вошел в мое сознание, как любой другой язык, который мне встречался. Это был язык завоевателей, названный, как и их раса, именем их бога. Чарпон кивнул на Длинного Глаза.