Тут я услышал голос Котты из дальнего угла хижины.

– Он говорит чепуху, пророк, это всего лишь лихорадка. Не обращай внимания. Такие бредни ниже твоего достоинства.

Сил рывком обернулся, и свет лампы упал на нее. Она занималась каким-то врачеванием, сосредоточенно, как будто могла видеть, что делает. – Нет у него никакой лихорадки, женщина – проскрипел Сил. – Это в нем чужая кровь. Он не склоняется перед обычаями красных крарлов. Завтра на заре он придет в раскрашенную палатку, и я буду судить его, и Одноглазый. – И его шишковатая рука поползла по рисунку змея на его груди.

– Как решишь, пророк, – вежливо ответила Котта, – но он сын вождя.

Сил швырнул лампу и вылетел, как злой ветер.

– Умен мальчик, – сказала Котта, – так бесить Сила.

– Не учи меня, Котта, – сказал я. – Скажи мне, как долго я здесь.

– День Обряда, следующую ночь, только что прошедший день.

Это меня немного испугало. Я сказал:

– Мне лучше?

– Лучше или хуже. Ты и другие будут судить об этом.

– Женщины всегда говорят загадками, – сказал я. Я сел, и в голове у меня немного зазвенело, но быстро прояснилось. Я чувствовал себя почти нормально и был голоден. – Дай мне поесть, – попросил я.

– Я сначала дам тебе зеркало, – сказала она, – а потом посмотрим, будешь ли ты все еще голоден.

Это вызвало во мне раздражение, зеркала – женские игрушки. Я не осуждал Тафру за то, что ей хотелось смотреться в зеркало, там было на что посмотреть, но свое лицо я едва знал. Все-таки Котта принесла мне бронзовое зеркало и держала так, чтобы я мог видеть отражение. Она показывала мне не лицо, а грудь и руки, где иглы нанесли знаки племени и крарла.

Я подумал, что лампа плохо светит, потом – что виновато зеркало или мои глаза. Наконец, до меня дошло, что ничьей вины тут нет.

– Значит, так? – спросил я ее.