По заранее продуманному плану Андрей должен был проникнуть в каюту Абу Дуна и захватить работорговца, чтобы затем обменять его жизнь на жизнь рабов, которых держали в трюме закованными в цепи. Примитивный план, но именно это и нравилось Андрею. Большинство хороших планов отличаются как раз простотой.

Однако под люком, который он нашел, находилась не каюта Абу Дуна, а помещение с одной-единственной, чрезвычайно массивной дверью, за которой, возможно, и находился трюм, набитый рабами. Два стражника охраняли это помещение. Андрею пришлось убить одного из них, а второго сбить с ног, связать и заткнуть ему рот кляпом. Он был удивлен не меньше, чем часовые, которые в столь поздний час утратили бдительность. Отреагируй он мгновением позже, все могло бы завершиться иначе…

Андрей отогнал и эту мысль.

Еще раз осмотревшись, он задержал взгляд на обитой железом двери по другую сторону трапа. Он не знал, что находится за ней, но догадывался. Темное душное помещение, разделенное решетками на тесные клети, в которых держат не менее полусотни пленников, скованных друг с другом цепями и утопающих в собственных нечистотах. Тех, кто выжил после нападения на долину Борсы, которая и для него когда-то была родиной. Людей, по большей части приходившихся ему родственниками, хоть и дальними. Тех, кого ищейки отца Доменикуса продали по дешевке, чтобы на вырученные деньги совершить инквизиторский налет на мнимых колдунов и ведьм.

Таких, как его семья.

Впрочем, не совсем. В конце концов, ведь именно эти люди давным-давно изгнали его, объявив еретиком и вором, когда прошел слух, что он — пусть и не по своей воле — замешан в истории с ограблением церкви в Роттурне. И тем не менее Андрей не мог вести себя так, будто они ему совсем чужие. Возможно, он старался бы освободить их даже в том случае, если бы ничто не связывало его с этими людьми, просто исходя из того, что они — люди, а рабство — одно из самых отвратительных преступлений.