— Что за говно? — горло сдавило, и слова получились какими-то шипящими. Не «говно», а «гуанооо». Так могла бы говорить рептилия.

Василий Савельевич судорожно сжал пальцы в кулак и почувствовал мылкую мокроту на коже. Так и есть — из-под ногтей сочилась слизь. Уже не получится не обратить внимание!

Нехорошо сделалось, гадко. И взгляд как будто мутью заволокло, все вокруг потеряло четкие очертания, стало размытым, акварельным.

И вдруг вспышка. Василий Савельевич даже заорал от ужаса и удивления, напомнив человека со знаменитой картины Мунка, соответственно именуемой «Крик». Комната, ее обстановка, вся изба размывались как лед или глина бурными потоками, будто оказались в волнах морских. В глаза ударил свет незнакомого фиолетового солнца и все предметы показались лишь бликами от его лучей на водной поверхности.

Василий Савельевич в панике выскочил из дома. Но и весь утренний пейзаж был похож на бледную акварель, нанесенную на колеблющуюся ширму, которая заслоняла от взглядов БОЛЬШОЙ НАСТОЯЩИЙ МИР.

Приехали. Свихнулся! Наверное, его поразила какая-то гнусная болезнь, объединяющая катаракту и шизофрению. Конечно же, смертельная. Достойный конец неудачника. Поучительный финал грешника. Теперь Василий Савельевич мог оценить все этапы своей бесславной биографии как ступени лестницы, неотвратимо ведущей вниз. За всю жизнь ни одного подвига, достойного восхищения и аплодисментов. Хотя мог бы. Из командировки в Тарскую вернулся, сознавая, что не спас двух человек. А во время петербургской заварушки не использовал идеальный шанс — да, командование не дало добро, но уже на следующий день командования не стало, а он мог влупить «Шквалом»

Спазмы распространялись по всему телу, тошнота то и дело подкатывала под горло. Вздутия, уже не красноватые, а багровые, горели и давили. По идее, сейчас надо было срочно ложиться в больницу, звать «Скорую» — спаси-помоги. Однако последний мобильник в поселке отключили за неуплату с полгода назад.