Несмотря на неизвестное будущее, впервые за девять лет имелось осознание исполненного долга. Василий Савельевич улыбаясь как Франциск Азизский птичкам и белочкам, направился в сторону поселка. Собственно, спешить было некуда. От Камышинского либо уже угольки остались, либо никто не сунулся туда вовсе.

По дороге оптимизм растаял. И не потому что в овраге лежало шесть трупов — за что боролись, на то и напоролись. Просто Василий Савельевич глянул в лужу. Багровые жилы покрывали густым диковинным орнаментом и физиономию, и грудь, и живот; на спину не имелось способа взглянуть, но можно было себе представить, что и она достойна кисти Пикассо. Или Сальвадора Дали. Пожалуй, эти двое сумели бы создать совместный шедевр на тему Василия Савельевича.

«Да, я уцелел как особь, на которую будет охотиться банковский коллектор, — подумал Василий Савельевич, — но стоит ли жить таким уродом?» А кроме того навалилась пыльным мешком усталость, первым мешком, вторым, третьим, казалось, он никогда еще в жизни так не уставал, даже когда на службе совершал марш-броски по 20 километров. Похоже, под кожей вообще исчез жирок. Это… ускорение времени даром не проходит, быстрота за счет собственного вещества…

Возвращался он в Камышинский, мягко говоря, неторопливо, добрался к вечеру. Поселок остался прежним, не более и не менее неприглядным. Если здесь и шли бои, то только между двумя местными петушками. Василий Савельевич, изнемогая от усталости, закопал трофейный автомат с гранатометом в скирду сена, причем сразу забыл в какую. До егоровой избы добрался уже в темноте. Не обращая внимания на кастрюлю горохового супа, дрожащую в руках Дяди Егора, рухнул на койку и заснул мертвецким сном. Но напоследок еще услышал вещие слова: