— Какие стихи?

Это подполковник.

— Не знаю! — Девица близка к истерике. — Ну, стихи! Как там… сейчас… «Но ты меня пугаешь. Ты зловещ, когда стращаешь… вращаешь…

— …когда вращаешь бешено глазами, и как я ни чиста перед тобой, мне страшно».

Честное слово, само вырвалось. Девица умолкает, жалко шлепая губами. Подполковник с живостью оборачивается ко мне:

— Что вы сказали?

— Это Шекспир. «Отелло». Диалог Дездемоны и Отелло, акт пятый, сцена вторая, — лепечу я.

— Откуда вы это знаете? — подполковничья бровь ползет вверх. По склону Фудзи, до самых высот.

— Как — откуда? Из пьесы. Я Шекспира читал… в театре видел…

Такое впечатление, будто я оправдываюсь.

— Ясно.

По лицу подполковника видно, что ничего ему не ясно, кроме смутных подозрений на мой счет. Язык мой — враг мой! Молчал бы в тряпочку… К счастью, объявляется «Скорая». Раненого в наручниках грузят на носилки. Когда двое санитаров проносят его мимо меня, он вдруг приподнимается и отчетливо, дикторским тоном произносит: «Ваш выход». После чего вновь падает на носилки.

— Что он сказал?

— «Ваш выход».

Чушь. Ахинея. Бредит, наверное.

— Вы знакомы?

— Нет. Впервые его вижу.

Подполковник со значением кашляет. Ловит за плечо проходящего мимо врача:

— Куда повезете?

— В неотложку, куда ж еще?

— Стратичук, возьми кого-нибудь. Будешь сопровождать. Потом позвоните в отделение, доложите. А вы, — это мне, — поедете с нами.

2

Где располагается отделение, я так и не понял. «Бобик» долго петлял, подпрыгивая на ухабах, лучи фар деловито ощупывали заборы, кирпичные стены домов — и вдруг мы остановились. Табличку у входа я тоже прочитать не успел. Какое-то отделение. А какое? Кажется, в районе Южного вокзала.

Снимать с меня показания взялся лично подполковник. Предварительно соизволив, наконец, представиться: