— Тренировался, — выдавил Курт сквозь зубы, заставив себя приподняться на одно колено. — Как было велено.

— Не похоже, — отозвался тот скептически. — Спал — в это охотно верю… А вот злиться не надо, майстер инквизитор. Это вредно для здоровья. Злость, если уж она прорывается, должна быть холодной, тогда она может и помочь. Что ты сейчас рвался мне доказать? Что со следовательских курсов выходят не неумехи? Что ваши наставники не зря хлеб едят? Что ты драться умеешь?.. Брось. Ты выглядишь глупо. А сейчас — еще глупее, потому что снова злишься… Важная вещь, Гессе: мы на одной стороне, помнишь? Я тоже служитель Конгрегации. Не неприятель. Единомышленник. А глядя на твое лицо, можно подумать, что перед тобой пьяный привратник, осмелившийся обозвать отца Бенедикта церковной крысой, или кто еще похуже.

На ноги Курт сумел подняться не сразу и отвернулся, отряхивая снег с колен и плеча, согласившись тихо:

— Виноват. Увлекся.

— И это все? — уточнил тот с подозрением. — Прекословить, хорохориться, огрызаться — не станешь?.. Впервые на моем веку, обыкновенно большая часть времени уходит на пререкания с курсантами.

— Я уже не курсант, — болезненно усмехнулся он. — И всем этим успел пресытиться в академии. В меня уже успели вбить тот простой факт, что наставники и в самом деле не зря едят хлеб, et ergo, их надо слушать. Пререканий не будет.

— Жаль, — вздохнул Хауэр показно. — Это в своем роде даже забавно… Что ж; коли так, Гессе, бегом круг — и снова на плац. Я жду здесь.

… — «Волчий шаг». Знаешь, что это?

— Теоретически, — отозвался Курт хрипло, глядя под ноги, где под мерзкой лужицей протаивал стоптанный снег; во рту и пересохшем горле остался привкус кислоты.

— Заметно, — покривился инструктор, отступив в сторону. — В этом тоже есть смысл — выжимать себя до последнего предела, пока не вывернет, пока ноги не перестанут держать — и с каждым днем этот предел будет отступать все далее.