— Стоишь на ногах?

Голос звучал неведомо откуда, заглушаясь звенящей в ушах кровью, и того, как сквозь надсадный хрип выдавил «да», Курт почти не разобрал, расслышав зато четко до зубовной боли удовлетворенное:

— Славно… Тогда — бегом. Еще круг.

Возражать он не пытался, и полученному приказу подчинился не тотчас лишь оттого, что соскребал обломки сил; оттолкнувшись от шершавого серого камня стены, распрямил готовую сломаться пополам поясницу и двинулся снова вперед, не чувствуя ног, головы и себя самого. Мыслей в голове уже давно не осталось — даже грез об отдыхе, даже нехитрое по своей сути действие — отсчет дыхания — пробуждало боль почти физическую.

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

… — Ты все делаешь неверно, — пояснял его мучитель в первый день, когда, стоя на четвереньках в снегу, Курт пытался собрать легкие для очередного глотка воздуха. — Ты все время думаешь о том, что делаешь, а мозги ты должен держать пустыми, как выскобленный пергамент, затем чтобы вписать в них намертво то, для чего ты, собственно, бежишь. Навряд ли когда-нибудь ты получишь приказ пробежать пятнадцать миль и рухнуть на все четыре точки; ты пес Господень, а не сучка в течке. Приказ будет — мигом перевести дух и заняться делом.

— А кони на что? — обдирая горло каждым звуком, возразил Курт.

— Рухнул конь. Оказался таким же дохляком, как ты. Или пристрелили его. А для следователя с опытом работы вопрос и вовсе идиотский. Все, что угодно, может быть, и ты должен сохранять ясность рассудка и твердость в руках. А кроме того, вполне возможно, что тебе придется и отдавать приказы другим, то есть, думать за пару-другую оболтусов, причем обдумывать детали операции ты должен будешь на ходу.… Ну-ка, родословную Христа. На латыни и быстро.