Олло проснулся оттого, что кто-то бесцеремонно тыкал его в бок. С трудом разлепив веки, он в желтоватом свете, лившемся из дальнего конца зала, разглядел физиономию Геремора. Напарник сидел на краю лежанки и кулаком пересчитывал ребра спящего приятеля. Откуда-то издали доносился дребезжащий храп надзирателя.

— Совсем сдурел? Ребра сломаешь! — прошипел Олло.

— Тебя не добудишься. Вставай, дело есть.

Олло затравлено огляделся в поисках укрытия, но ничего не найдя, покорился неизбежности.

— Знаю я твои дела. Опять будешь нахваливать новую подружку. Почему тебе днем о бабах не говорится?

Больше всего на свете Олло страдал от ночной словоохотливости любвеобильного приятеля. Сколько дежурств было испорчено сердечными излияниями Геремора, сколько попоек загублено — не сосчитать.

Исповеди Геремора могли выглядеть петушиной похвальбой — если влюблялись в него или романтическими рыданиями — если влюблялся он, но в любом случае, они всегда случались ночью, и в роли исповедника обязательно выступал Олло.

Обычно Олло, стиснув зубы, терпел излияния напарника, с тоской ожидая, когда же иссякнет словесный фонтан, порожденный необузданной страстью. Но не в этот раз! Слушать в кутузке слюнявый бред озабоченного фанфарона было выше его сил.