Все чувства Ская свидетельствовали об этом. Запах — нет, не гниющей плоти, для него было еще слишком рано. Но ощущался в воздухе легкий привкус, который заглушал даже раскуренные благовония. Это был запах не-жизни. Холодеющая кожа, расслабленные члены, застывающая в сосудах кровь.

А затем Скай увидел на двери и венок из цветов и веточек, и вплетенный в него черный шелковый шарф.

Слух также угадывал присутствие смерти. Не в том негромком плаче, который, как Скай теперь осознал, он слышал с той самой секунды, когда вступил в переулок. Нет, это был новый звук.

Запах заставил Ская замедлить шаги, зрелище вынудило остановиться. Но теперь он был не в силах даже шевельнуться.

Он слышал эту песнь раньше, погрузившись в созерцание пламени старинной зажигалки. Разобрать слова Скай не мог, да и не нуждался в этом. Стон перерастал в громкий вопль и затихал до почти неслышного горестного бормотания, чтобы затем снова достичь кульминации. Не об одной утрате говорилось в плаче — это была скорбь по всем безвременно покинувшим наш мир, ушедшим до срока.

Дверь, отмеченная венком, осталась раскрытой нараспашку. Переулок опустел. Скай подбежал и проскользнул внутрь.

На несколько секунд он застыл, щурясь в ожидании, когда глаза привыкнут к полумраку. Постепенно оформились очертания — стула, вешалки, стола. Две лестницы — одна ведет вверх, другая вниз. По левую руку Скай увидел приоткрытую дверь. Пение доносилось оттуда, и он, сделав глубокий вдох, осторожно заглянул в щель.

Если в прихожей царил полумрак, то здесь было совсем темно, хотя посреди комнаты горела одинокая свеча. Озерцо света то появлялось, то исчезало, и Скаю потребовалось время, чтобы понять: это не пламя колеблется, а движущиеся фигуры периодически заслоняют его.

Постепенно глаза привыкли к мраку настолько, что Скай смог различить трех женщин: одна постарше, две другие среднего возраста. Все полностью одеты в черное. Взявшись за руки, они кружили вокруг чего-то, находившегося в самом центре помещения и служившего единственным источником света. В черных платках они практически сливались с темнотой, открыты были лишь скорбные лица, и непросохшие дорожки слез слабо сверкали в пламени свечи. Женщины танцевали и стенали.