Нет, не Вель вернулся через восемь лет, хотя скрепу предъявил — точь-в-точь. Порека спозаранку пришла — лица не было. Зови, мол, людей — мертвец ожил! С топорами пошли, с кольями. Встретил их парень как парень. Уставший, аж шатало. Улыбался счастливо: «Люди, это ж я, Вель! Вернулся! Живой!» Сам руку порезать дал — кровь брызнула красная, теплая, человеческая. Допросили — много чего сказал, о чем только сирота пропавший знать мог. Положили обе скрепы рядом — не отличишь. Откуда? Да и одежа на нем — с плеча отцовского, словно своей не было. Порека, видать, из короба достала. И ноги у этого Веля — здоровые, ровные, дай бог каждому. Словно и не был увечным.

— Бать, — не вытерпел старшой, перебил думу, — так им-то какое дело? Ну вернулся — так в радость!

Вой на улице стал невыносимым: к псу травницы присоединились все окрестные собаки. Нетор зло вонзил нож в лавку:

— В радость, говоришь? А то, что Липка пропала, даже Круг не может след найти? Чуют бабы: знает этот Вель, где девочка. Сын хлопнулся на лавку, выдернул нож, скривился:

— Знает, так скажет. Только не сходится. Он ночью пришел? Во-от. А Липка утром накануне пропала. И в то время любой наш дозор заметил бы чужака. Не было его близко, бать.

— Заметил бы, как же! — фыркнул Нетор. — А кто его видел, пока травница к нам в дверь не постучала? Ни одна баба не заметила. Ни одна собака не взлаяла! И Вель этот сам говорит, — не встретил никого из наших. Да мне глаза его не понравились: смеялся он над нами.

— А мы с дружками еще раз спросим! — старшой ловко вертанул в пальцах ножик.

Нетор кивнул, но усмехнулся про себя: после Круга некого будет допрашивать. Да и незачем. У баб даже зверь неразумный заговорит. Но мертвяк — это вам не зверь, заговорит ли? Потому — пусть старшой ждет своего часа.