Горел костер, хрустели хлебцы на зубах, срывали голоса ораторы, а слушатели время от времени кратко изрекали:

– Верно! – или: – Вздор! – или: – Похвально! – а изредка: – Весьма похвально!

Вот так в откровенных, порой нелицеприятных диспутах рождались истины, приоткрывались завесы неведомого, углублялись и мужали науки.

Однако, как известно, одними диспутами сыт не будешь. В свободное от учебы время сколяры кормились подаяниями, подённой работой, или же – чаще всего – проводили время в мансардах. Мансарды были на чердаках, где им быть и положено, мансарды были и этажом, и двумя, тремя, пятью этажами ниже, и даже в подвалах. Дело в том, что дома эти возводились специально для сколяров, вот отчего строители и позаботились о таком большом количестве мансард.

Теперь о главном. Наш весьма способный – я бы даже сказал: одаренный, – итак, наш весьма одаренный сколяр жил в мансарде третьего этажа. Каморка у него была маленькая, два шага на три, в пол-окна, и, что особенно ценилось, почти без двери. То есть, дверь была, но такая, что два гостя враз пройти в нее никак не могли. Одним словом, его мансарда признавалась весьма удобной для чтения книг и размышлений. Книги читались за высоким круглым табуретом, который кроме этого еще служил обеденным столом, грифельной доской и моделью земного диска. Размышлял сколяр на узком топчане, который в силу своей необструганности весьма действенно помогал бороться со сном. Над дверью – и над окном – был начертан черный козлорогий баран, символ смиренномудрия. На диспутах, кои наш сколяр посещал весьма усердно, речи его чаще прочих прерывались возгласами:

– Похвально! Весьма похвально!

Ибо никто как наше герой не был так сведущ в графориторике. Ведь это именно он первым уяснил возникновение звуков и переход их в рукописные знаки, именуемые буквами, и он же первым обнаружил законы сцепления вышеназванных букв в смысловые цепочки, известные как слова, он первым выявил, где и когда появляется смысл, который словами не назван, а в их сочетании есть, он обнаружил…