Настоящего его имени никто и не помнил.

— Здорово, Пифагорыч, — выдохнул Млад, сунув голову в дверь, — погреться пустишь?

— Здорово, Мстиславич, — не торопясь ответил старик, — заходи, раз пришел.

— Я на полчасика. Ребята пообедают…

— А сам обедал? — Пифагорыч поднял седую кустистую бровь.

— Да некогда домой бежать…

— Садись, щей со мной похлебай, — дед указал на скамейку за столом.

— Спасибо, — Млад пожал плечами — отказываться показалось ему неудобным, хоть есть он пока не очень хотел.

И, конечно, Пифагорыч тут же сел на любимого конька:

— Да, не так живем, совсем не так… В щах курятины и не разглядеть, сметаны будто плюнули разок на целую кастрюлю. Про молодость мою я и не говорю, а ты вспомни, как мы до войны жили, а?

— Пифагорыч, ну что ты хочешь? — Младу щи показались вполне наваристыми, и голод откуда-то сразу появился, — Война и есть война.

— Не скажи. Был бы жив князь Борис, он бы быстро всех к порядку призвал. Бояре жируют, власть делят, а княжич против них еще сопля.

— Ты слышал, расследование будет? И года не прошло, решили узнать, своей ли смертью умер князь Борис.

— А ты откуда знаешь? — глаза старика загорелись.

— Меня тоже зовут. Всех, кто волховать может, зовут.

— Расскажешь?

— Ну, если слова с меня не возьмут, чего б не рассказать…

— Да убили его, тут и к бабке не ходи. Либо литовцы, либо немцы, — крякнул дед.

— Наверное, княжич и хочет узнать, литовцы или немцы. Кто убил, того и погонит из Новгорода взашей вместе со всем посольством.