И все же Бонифаций пребывал в некотором замешательстве: он понимал, что на том, кто мирился с подобной некомпетентностью, лежит часть вины, а ведь он таки с нею мирился. И теперь, хотя он и осознавал, что его симпатия к колдунье — глупость, он осознавал и другое: держать ее на столь высокой должности только из-за того, что она ему симпатична, еще глупее.

И пока король терзался такими вот раздумьями, придворная колдунья обратилась к начальнику стражи и спросила:

— Не будет ли удобнее, если я встану у окна, вот тут?

— Если не трудно, отойдите чуть левее и сделайте полшага вперед, — пробормотал начальник стражи. — Да, и еще, если бы вы могли подобрать волосы…

Колдунья так и сделала — старательно и немного конфузливо. На нее и раньше-то смотреть без ужаса было трудновато, как на всех колдуний, но свою шею — всю в складках и морщинах, похожую на шкуру ящерицы, она прежде открыто никогда не демонстрировала и потому, понятное дело, смутилась.

Стянув заколкой волосы, придворная колдунья вытянулась по струнке, словно ребенок на похоронах. Начальник стражи уже вытащил свой меч (на сей раз совершенно бесшумно) и, опустив лезвие на ладонь, негромко поинтересовался, глядя колдунье прямо в глаза:

— Не желаете ли что-нибудь еще сказать? Но уже на слове «что-нибудь» начальник стражи хорошенько размахнулся, меч его описал широченную дугу и снес колдунье голову прежде, чем она успела сообразить, что происходит. Далее последовал пинок, от которого тело колдуньи вылетело в окно и улеглось на булыжник. Голова же взлетела в воздух и, роняя шпильки и булавки, встала рядышком с головой королевского алхимика.