Мой путь должен быть другим. Чистым, холодным, свободным до самого горизонта и за горизонтом тоже.

Застенчивая, говоришь ты? И в слышится в этом слове «застенок»… Только это не я, это ты в застенке, жрица. А я — за стеной твоего застенка, на свободе. В лесу, в поле, в горах. Одна. Хотя почему одна? Наедине с собой, со своими мыслями, со своей верой в себя. Это уже не одна, в компании. В самой лучшей компании, которую только можно пожелать.

Я всегда знала, чего от жизни хочу. Проблема была в том, что и окружение мое знало. Знало, что я — неправильная. А для таких, как они, такая, как я, — не просто неправильная. Неправедная. Торчу, словно бревно в глазнице.

Я должна быть несчастной. Я должна хватать их за руки, искательно заглядывать в глаза, просить познакомить с кем-нибудь, подыскать что-нибудь, взять надо мной шефство и оприходовать мою жизнь по положенной статье. Так должно быть. Но так не получается.

Потому что это ОНИ хватают меня за руки и просят: ну дай нам научить тебя, дай нам поруководить тобой, дай нам посоветовать тебе! И глаза у них жадные, голодные, жалкие.

И, конечно, секс.

Как я смею не жаждать его? Секс — это ведь и есть жизнь, разве не так? Значит, если кто (читай — если ты) десятки лет никому до себя дотронуться не дает, ни мужчине, ни женщине, как такого человека назвать?

А мне все равно, как ни называйте.

Потому что я, к той самой девичьей конфирмации готовясь, в дверь святилища ненароком заглянула. И глаза у меня были молодые, зоркие. И увидела я, что мне предстоит: черная работа без отдыха и срока, одноколейка без начала и конца.

Повернулась я и ушла.

Конечно, я уже не ребенок была. Ребенком я все ждала, что глупая сопящая физиономия мужика, для которого я — лимончик на краю тарелки, станет осмысленной, человеческой. Не стала. Прождала я лет до двадцати, поменяла много рук, повидала много тел, поискала в них души — и не нашла.