Осберт вздохнул, кинул последний взгляд на витраж, посвященный святому Варфоломею, и повернулся к алтарю.

— Каждый раз заново поражаюсь, как изумительно выглядит эта картина в лучах солнца. Жаль, нельзя заставить светило сиять все время.

Годфри мельком взглянул на стекло, затем перевел глаза на Осберта.

— Боюсь, если бы вам это удалось, советник, вы быстро привыкли бы к ее красоте и перестали ее замечать.

Осберт дружелюбно рассмеялся, закутываясь в желтую мантию.

— Да, вы, конечно, правы. И все же как было бы чудесно — хотя бы на некоторое время.

— Что ж, некоторое время мы и наслаждаемся солнечным светом, — отозвался дьякон, складывая вещи и собираясь уходить. — Такая пора называется лето.

Осберт с улыбкой кивнул, затем поднял руку.

— Я слышал, епископу Даунхоллу нездоровится. Пожалуйста, передайте ему мое пожелание скорейшего выздоровления.

Брови дьякона высоко взлетели над темными глазами. Гримаса недоверия исказила его вытянутое сумрачное лицо. Впрочем, ответил он вежливо:

— Конечно, советник. Прошу простить меня — мне нужно идти. Осберт проследил за удаляющейся фигурой священника; когда дверь за ним закрылась, он повернулся влево.

— Итак, Геллатли, с чем ты пришел?

Из тени выскользнули двое в серых повседневных одеждах гильдийцев. Один из них, телосложением напоминавший кузнеца, поклонился Осберту. Второй мужчина, обладатель блестящих черных волос, был выше и моложе своего спутника. Он остался позади; молча скрестив руки на груди, он предоставил Геллатли возможность рассказывать.

— К сожалению, господин, нам удалось узнать очень немного. Если что-то и происходит, то в глубочайшей тайне. — Геллатли пожал могучими плечами. — Нэш придерживается иной точки зрения, но я сомневаюсь, что мы сможем собрать что-то определенное до весны.