Кузнец Гао был из переселенцев и ничего про семью Большого Мана не знал. Поэтому расспросов с его стороны не последовало. Да и не мастак он был на беседы. Такой же приземистый, как его кузница-землянка, такой же темный лицом и телом, как глиняные стены, и такой же тяжелый на слова, как его молоток. Повертев принесенную мотыгу, молча содрал железо с деревянного черенка и бросил в кучу негодного к делу лома, а голый черенок сунул обратно опешившему от такого поворота дел Ману.

— Чем же мне землю рыхлить? — пробормотал тот.

— Деньги есть, человек? — просипел Гао и указал кивком в темный угол кузницы, где валялись новенькие мотыги, свежеоткованные, острые, как язычок городской барышни.

— Сколько? — спросил Май.

— Пять монет. Или полмешка рису. Или два горшка браги. Или пять горшков, если пустые и непобитые. Смотря что умеешь, человек.

— Этого я не умею, — сказал Ман и отсчитал пять полустершихся медных монет.

— А кошелек твой, человек, не трещит от натуги, — заметил Гао. — Пойдешь ко мне в подмастерья?

Ман отрицательно помотал головой. Он выбирал мотыгу. Взял одну, другую, взвесил в руке. Наконец остановился на самой тяжелой.

— И выбирать не умеешь, — сказал кузнец презрительно. — Не по руке она тебе. На что же ты годен, человек?

— У меня есть Ремесло, — пробурчал Ман.

— Непохоже, человек, что оно тебя кормит.