– Опять Лудильщики! – пробурчал Масима. – Трусы они, и больше никто!

Глаз Уно стал уже, чем дыра в наковальне. Учитывая второй красный глаз, нарисованный на его зеленой повязке, он имел вид злодея из злодеев.

– Трусы, ты говоришь, Масима? – переспросил он вежливенько. – А если бы сам ты был бабой, осмелился б ты прискакать сюда в одиночку и невооруженный, как червяк?

Что всадница безоружна, все уже знали, – веря, что она и впрямь из народа Туата'ан. Масима презрительно молчал, но шрам на лице у него распрямился, как перед боем, и стал бледным.

– Да спалит меня Свет, если я на такое отважусь – одному выйти на путь. – Раган усмехнулся. – И пусть я сгорю, если бы у тебя на это хватило мужества, Масима!

Запахнув поплотнее свой плащ, Масима вглядывался в небеса с притворным усердием.

– Свет ниспослал, чтоб проклятый пожиратель падали был тут всего один! – пробормотал Уно.

Лохматая кобылка, пегая с белизной, медленно приближалась к отряду по извилистой дороге, прокладывая путь между обнаженной землей и широкими отвалами снега. Только раз, кричаще разряженная всадница остановила свою лошадь и долго всматривалась во что-то, лежащее на земле, затем натянула капюшон плаща поглубже на голову и, тронув свою кобылу пятками, пустила его медленной рысью.

Хватит думать о вороне! – одернул себя Перрин. – Забудь про убитую птицу, и скачи к нам поближе, дамочка! Ты, быть может, принесешь с собой те слова, которые наконец, соизволят отпустить нас отсюда. Если Морейн намерена отпустить нас до весны. Чтоб ей сгореть!..

Вглядываясь в приближающуюся наездницу, он так и не мог решить, к кому относится последняя его мысль: к Айз Седай или к Лудильщице, которая, кажется, слишком уж возится.

Если она не свернет, то минует укрытие Перрина, оставив его в добрых трех десятках шагов в стороне. Женщина глядела постоянно на дорогу, чтобы пегая лошадка не споткнулась о валун, и если и приметила среди деревьев отряд Перрина, то не подавала виду.