В это время кто-то еще позвал его, и он ушел.

Третий мужчина по-прежнему ничего не говорил. Медленно выключили освещение, и на переполненный клуб опустилась пелена тишины и ожидания. И вот в этой тишине сидящий с ними за столиком мужчина тихо пробормотал: «Моя жена». Луч света осветил центр сцены, и из-за кулис вышел ведущий. Сзади от него музыканты занимали свои места – небольшой ансамбль, небрежно одетый.

Ведущий с ослепительной улыбкой начал свою речь. «Лично мне особенно печально представлять вам нашу малышку, потому то она сегодня с нами в последний раз – во всяком случае, ее долго не будет. Она уезжает отсюда туда, где знаменитости становятся все известнее. Мы здесь, в „Двери“, долго не забудем ее. Вспомните, как мы слышали ее в первый раз. Леди и джентльмены, мисс Сьюзи Терстон!»

Пятно освещения поймало певицу, когда она выходила на сцену, неся в руках микрофон. На ней был костюм из кожи – юбка, которая оставляла открытой большую часть ног, и жакет без рукавов с бахромой на груди, которая подчеркивала ее формы и их колыхание. Ее светлые волосы были коротко подстрижены, глаза были темные, обведенные запавшими кругами, как в синяках. У нее была полная и располагающая фигура, но лицо противоречило этому: вид его был как у заброшенного беспризорного. Чистым хрупким голосом, который годился бы для мольбы, она с вызовом спела серию любовных баллад так, как если бы это были песни протеста. Аплодисменты после каждого номера были громкие, и Кавинант содрогался при их звуке. Когда серия песенных номеров была закончена и Сьюзи Терстон удалилась на перерыв, он был уже в холодном поту.

Джин, казалось, совсем не влиял на него. Но ему была нужна какая-то моральная поддержка. С видом отчаяния, он опять позвал официанта сделать еще заход. К его облегчению, официант принес напитки скоро.

Одолев свою порцию виски, шофер целеустремленно наклонился вперед и сказал: