Он завернулся в бесчувственность как в одеяло и ничего не делал, ни о чем не думал, ничего не узнавал. Он забыл свое лечение и пренебрегал ВНК – Визуальным Надзором за Конечностями, дисциплиной постоянного самоконтроля, от которой, как сказали ему врачи, зависела его жизнь. Большую часть времени он проводил в постели. А когда был не в постели, он все равно фактически спал. Когда он передвигался по своим комнатам, то часто задевал пальцами за края стола, дверных косяков, спинок стульев, подставок, и потому у него постоянно был вид старающегося стереть что-то со своих рук.

Это было как уход в укрытие – эмоциональная спячка или паника. Но хищные крылья его самодисциплины непрерывно били по воздуху в тревоге.

Телефонные звонки стали яростнее и более агрессивно настроенными; его немая безответность подстегивала звонивших, отрицая любое эффективное высвобождение их враждебности. И глубоко внутри его дремоты что-то начинало меняться. Чаще и чаще он просыпался с унылым впечатлением, что видел сон о чем-то, чего потом вспомнить не мог, не осмеливался вспомнить.

Через две недели такой жизни его положение внезапно подтвердило свое главенство над ним. Он впервые увидел сон. Был маленький костер, несколько язычков, вне времени, места или ситуации, но какой-то чистый и ясный. Пока он смотрел на него, он вырос в пламя, затем в большой пожар. И он подкармливал этот огонь бумагой – страницами как написанного и опубликованного бестселлера, так и нового романа, над которым он работал тогда, когда была обнаружена его болезнь.

Это соответствовало действительным событиям: он сжег обе работы.

После того, как он узнал, что он – прокаженный, после того, как его жена Джоан развелась с ним, забрала их маленького сына Роджера и уехала с ним из штата, после того, как он провел шесть месяцев в лепрозории, его книги показались ему такими слепыми и жалкими, такими разрушительными для него самого, что ему пришлось сжечь их и бросить писать.