Воспоминание об этом летнем утре до сих пор не покидает меня, и это одно из моих самых дорогих воспоминаний об отце. Тем летом по всей Ориозе маски получали все юноши и девушки, которым исполнялось восемнадцать. Церемония вручения маски происходила, как правило, в присутствии всех членов семьи, но в роду Хокинсов дело обстояло иначе. Сыну маску вручал отец, а дочери — мать, и событие это приобретало, таким образом, особый оттенок таинства и торжественности. Я знал, что мне предстоит пережить целый месяц сдержанного безумия, прежде чем наступит благословенный день, когда я получу мою маску жизни.

Отец стоял возле моей кровати и смотрел на меня сквозь прорези своей маски — маски жизни. Дома он надевал ее очень редко, только по особым случаям. Выглядела маска устрашающе грозно. По бокам ее, у висков, торчали белые перья темерикса, они переливались на свету всеми цветами радуги. Нос походил на ястребиный клюв (лорд Норрингтон, а до него — его отец часто брал с собой моего отца, собираясь выступить против врагов, — так иногда выпускают из клетки ястреба, давая ему возможность поохотиться на мелких грызунов). Прорези для глаз были в зазубринах, а на лобной части к коричневой коже маски пришиты две тесьмы. То были награды за храбрость, одну из которых отец получил от лорда Норрингтона, а вторую — из рук самой королевы Ориозы. Со лба маски, как раз посередине, свисала прядь посеребренных сединой волос. Отец отказывался носить капюшон, хоть и имел на это полное право, предпочитая, чтобы все лицезрели копну его густых волос. Сквозь узкие прорези маски я мог видеть карие глаза отца. Мне даже показалось на какое-то мгновение, что в них блеснули слезы. Мой отец никогда не плакал от боли — по крайней мере, от физической. Но моральные страдания (или, напротив, радости жизни) иногда могли выжать из него слезу.