Он нашел их в дырявом мешке на краю одного из огородов. Очевидно, содержимое мешка предназначалось для посадки, но процесс был прерван, и сеятели сбежали, забыв мешок. Корнеплоды были мелкими и неказистыми на вид, к тому же успели прорасти длинными зелеными ростками. Они, казалось, ухмылялись Славе, своими корявыми мордочками — наешься ты нами, как же! Но голод не тетка, и старлей, закинув за спину мешок, поспешил к своему сараю, намереваясь как можно быстрей запечь их в углях пожарища. Наверняка ведь еще не успели остыть.

Когда он был уже на полпути к цели, какой-то странный звук заставил его остановиться и прислушаться. Может, показалось? Нет, звук раздался снова, потом еще. В повисшей над поселком, мертвой тишине, слышно было далеко. Кажется, кто-то плакал, горько, навзрыд. Слава положил мешок с корнеплодами на землю. Покрутил головой, точно определяя направление, и, сжимая в мигом вспотевшей ладони, найденный вместе с мешком, ржавый заступ, крадучись пошел в сторону источника звуков. Пройдя по узкой тропинке между плетнями, заросшими чем-то вьющимся, он вошел в открытую калитку. Осмотрелся. Все как везде. Очередной сгоревший дом, разоренный двор. Вот только в отличие от остальных дворов, в этом есть кто-то живой. Вон в тех кустах возле сгоревшей баньки. Слава подошел и осторожно раздвинул ветки кустов. На земле лежал мальчишка, лет тринадцати, четырнадцати от силы. Мальчик старался, чтобы его никто не услышал, он изо всех сил зажимал себе рот подолом рубахи, утыкался лицом в землю, но все равно — глухие рыдания и всхлипы так и не смог заглушить совсем.

— Эй, ты кто? — сказал Слава, опуская заступ.

Мальчишка резко сел, точно распрямившаяся пружина, уставившись на Славу испуганными, красными от слез глазами:

— А ты кто?

— Я? Ну… — замялся Слава. А действительно, кто он? Вот пацан, похоже, из местных. — Я, это… в общем, прохожий. Проходил мимо, а тут…

— Проходил? — недоверчиво переспросил мальчишка. Голос у него стал подозрительным. И плакать он как-то сразу перестал.