Воина выпитое, похоже, вовсе не брало: как пришел он с утренней дороги веселым, грубым и зычным, так и оставался весь вечер: рожа красная, глаза черные, яркие, не мутнеют ни сыто, ни пьяно, голос резок, движения рук, ног и головы ровные, правильные…

— Что ты там все считаешь, что лоб морщишь, а, кабанок?

— Нет, нет, господин, я вовсе не…

— На, жмотюга. Еще золотой, в компанию к первому, сдачу не ищи. Терпеть не могу видеть счеты на трактирских харях. Успокоился?

— Да, господин! Но я…

— Довольно болтовни. Значит так: я буду петь, а вы все подпевать. Песня на мне, припев — на вас. Кхы… кхо… Пошел солдат воева-ать! В дому заплакала ма-ать!.. Куда ж ты, сокол, летишь!..

Подхватили, куда деваться. Припев-то простецкий, выучить его — раз чихнуть. Даже пьяненький Уму чего-то там соображает и пытается мычать вместе со всеми:

— Солдат идет с войны-ы!.. И все ему хоть бы хны!

За этой песней пошла другая, потом третья… Вот это было веселье — так веселье! Под конец, заполночь уже, Мусиль, Уму и Лунь с Лином били в ладоши, а воин пытался плясать «Веревочку» со старой Мошкой, но плоховато у них выходило, очень уж разные они были по росту и прыти. Так же резко и тем же громким голосом воин вдруг скомандовал спать, грохнул по столу кулаком для убедительности, и все разбрелись по своим местам. Лин с Гвоздиком на руках — как обычно, в тележный сарай при кузне, где у него был свой топчан.

Проснулся Лин в трепещущей полутьме, весь мокрый от ледяного ужаса, и Гвоздик — тоже задрожал и захныкал тоненьким щенячьим голоском и потеснее к Лину прижимается. Красный неяркий свет зловеще сочится в дверные щели… Кто… кто там?.. Растворилась дверь и в сарай с фонарем в руке вошел… Мусиль. Ничего страшного, всего лишь Мусиль, плешивый толстый Мусиль… Но ужас не проходил, более того: и на лице у трактирщика читался великий страх, а губы… как у него губы-то трясутся… И вроде как слезы в глазах.