— Да, обкусываю, конечно.

Мусиль из малинового стал бордовым, но не посмел оправдаться.

— Гм.. Мусиль…

— Да, господин?

— Нам со щенком некогда, так что ты палку эту… того… сам себе воткни. — И воин заржал над грубой шуткой, видимо, сам только что ее придумал.

Мусиль тоже рассмеялся, до печенок довольный, что все тягостное и горькое наконец заканчивается, да еще с великой прибылью для него. Засмеялся и вдруг вспомнил что-то…

— Господин?

— Ну? Что еще? Благодарность в письменной форме оставить? На стене у стойки?

— Нет, господин… Нафы придут, спрашивать про вас станут.

— Сами, что ли?

— Ну не эти, разумеется… Другие… Или кого-нибудь пришлют…

— И что?

— Спрашивать про вас станут: кто таков, куда поехал? Я ведь трактирщик, я должен им буду что-то сказать…

Мусиль с молчаливой мольбой уставился на воина: соври, наболтай чего-нибудь, догадайся сделать это самостоятельно, чтобы ложь твоя на меня не перешла, чтобы нафы меня не терзали…

Воин с прищуром оглядел, словно ощупал, трактирные окрестности и немногочисленных слушателей: Мусиля, Луня, Мошку, Лина и Уму, которого следовало считать, скорее, зрителем… Видно было, что он все отлично понимает и при этом ничего и никого не боится…

— Придут спрашивать, говоришь? А не помрешь от страха, когда придут? А если они опять кого из твоих в жертву попросят?

Мусиль развел руками и попытался улыбнуться.

— Страшно, да ведь неизбежно, куда же мне от них деваться, авось не помру. Никого они взять не должны, я же по закону все сделал… Теперь они… от своего не отстанут, господин…

— Ну-ну. Это мне очень даже любопытно. Передай им, что звать его, меня то есть, Зиэль, иду я строго на восток по имперскому тракту, и что мне очень нравится носить сапоги из нафьих шкурок, и что ихнюю богиньку Уману я при случае… Нет, про Уману ничего не говори, не то они на тебя разгневаются и из закона выйдут. А она за мною погонится, исполнения клятвы требовать. Все остальное — непременно передай. Лин, за мной!