- А картошка и жир настоящие, - ответила Лиза, даже не взглянув на коробки и пакеты с едой. - И полезные.

  - Не спорю, - Зих достал из кармана куртки лекарства. - А это я у Филлипыча выменял на тушенку. Тебе. Он специально для тебя их приберег, я просил.

  - Врет он все, - с обреченной улыбкой произнесла Лиза. - Но спасибо тебе, ты все такой же заботливый. Родной ты мой, ласковый...

  - Лиза, не надо. Я делаю, что могу.

  - Я знаю. Подождешь еще немножко, пока твоя копуша-женушка обед сготовит?

  - Я не голоден. Лучше поговори со мной.

  - Когда ты уходишь?

  - Завтра утром. Меня не будет неделю-другую, но ты ведь не будешь без меня скучать?

  - Постараюсь. - Снова эта слабая почти детская улыбка, от которой сжимается сердце. - Ты так внезапно и надолго пропадаешь, что я не могу к этому привыкнуть.

  - Пора бы. Сколько мы вместе, почти двадцать лет?

  - Девятнадцать лет, семь месяцев и тринадцать дней.

  - Так точно? Ты что, считаешь каждый день?

  - Нет, просто однажды вот так вот сидела одна дома и решила посчитать, сколько же времени я тебя терплю. Удивила?

  - Да, если честно. - Зих еще раз поцеловал жену. - Я отдохну немного, меня что-то от выпивки морит.

  - Конечно. Я сейчас закончу с картошкой и займусь обедом. А когда все будет готово, разбужу тебя.

   Зих еще раз посмотрел в лицо жены. Падающий в окно свет осеннего пасмурного дня сделал его и вовсе безжизненным, будто восковым. А глаза Лизы - они будто пеплом засыпаны. Тоска в них, смертельная тоска. Болезнь берет свое, еще немного, и никакой красный пропуск для Лизы больше не понадобится...

   Зих вспомнил - в который раз, - какой красивой была Лизонька, когда они начали встречаться. Красивее ее не было девушки во всем мире. Это все холод. Страшный могильный холод, который господствует в этих местах семь месяцев в году. Это он, холод, выпил жизнь из Лизы, его единственной, любимой, ненаглядной. Он наполнил ее тело вечным ознобом и смертной слабостью замерзающего. И теперь этот холод будет очень трудно прогнать, если вообще возможно.