– Веньямин Петрович, не беспокойтесь, все бу cде в лучшем виде! – пятясь к двери, скороговоркой выпалил Жорка.

– Смотри мне…

Тот факт, что петли у двери последний раз смазывали при царе Горохе, Швейцарец отметил, еще когда заходил сам. Особенно верхнюю. «Как он только этот скрип терпит изо дня в день? Звук ему нравится, что ли?»

– Ты, – обернулся к нему районный, – чего до сих пор стоишь? Давай, садись, вон кресел скоко! А я ща… – он снова придавил кнопку звонка, но на этот раз с двойной паузой.

– Спасибо. Мне лучше так.

– А? – растерянность, на долю секунды промелькнувшая во взгляде Чеботарева, наигранной не была. «Царь и бог» отдельно взятого Тулуповского района и в самом деле не понял фразу гостя. – Чего лучше?

– Стоя.

«Потому что я не имею привычки сидеть за столом с кем попало», – мысленно закончил фразу Швейцарец и представил, как бы передернулось лицо районного, услышь он подобный ответ.

– Восемь часов с мотоцикла не слезал.

– А-а… понял.

Дверь вновь издала посмертный визг. В освобожденный ею проход неторопливо вплыл широкий поднос. На подносе стояли хрустальный графин, два граненых стакана, тарелка с тонкими ломтиками ветчины и – Швейцарец с трудом сдержал искушение протереть глаза – голубенькая фарфоровая вазочка с букетом ромашек.

– Куда ставить, Веньямин Петрович? К вам на стол или на тот, что у окна?

– Давай сюда, Анют, – районный в очередной раз переложил папку. – Прям сюда и ставь.

«Интересно, это Чеботарев специально так идиотски вырядил свою секретутку, – подумал Швейцарец. – Красная косынка, кожанка… ей бы еще кобуру от „маузера“ на бок да отучить бедрами вихлять на каждом шагу – и будет не Анюта, а почти настоящая Анка-пулеметчица. Верная подруга партийного вождя… верная… десять минут назад, в приемной, она, уверен, была готова прямо на своей пишмашинке разложиться. „Ах-х, вы и в самом деле тот самый, о котором все столько говорят?“