— Ну, все-таки дорога, — пробормотал я.

— Не боись, — ответил Борис спокойно, без сарказма, — машин здесь нет. Вернее, они больше не ездят, — поправился он и зашагал к двум переплетенным между собой легковушкам.

Машины не ездят, факт. Какие-то побились настолько, что не до езды — в утиль прямым ходом. Какие-то, как Борькина «аудюха», встали тихо, без особых повреждений, но работающие двигатели выжали топливо под ноль и застыли. Теперь, должно быть, уже навсегда.

Бензин-то долго не хранится.

Сколько именно хранится бензин, я не помнил, если вообще когда-то знал. Но он же вроде испаряется, или выдыхается, или что там с ним происходит от долгого хранения?

К тому же проржавело и сгнило все, что могло проржаветь и сгнить…

С близкого расстояния в покореженном железе проступили узнаваемые очертания. То, что стояло позади, было когда-то шестой «маздой». Символика на багажнике никуда не делась, хоть и не сверкала хромом. Передняя часть «мазды» превратилась в металлический фарш. Развороченная морда сплелась с такой же изуродованной задницей чего-то мелкого и, судя по корявости исполнения, отечественного. «Ока»?

Я зашел сбоку. Внутри неприятно съежилось, сердце заухало. Это была не «Ока», а «девяносто девятая». Только задницу ей смяло так, что багажник уехал в салон, а заднее сидение ушло под переднее. Смотреть, что внутри, смысла не имело. Живыми из таких консервных банок не вылезают.

Но Борис уже отпер водительскую дверцу и ковырялся в салоне. Главное, самому туда не лезть.

Я поспешно сглотнул подступившую слюну и отвернулся к «мазде». Ее лобовое стекло осыпалось, с водительской стороны на капот вывалилось нечто, похожее на грязный гнилой мешок.

Понимание того, что этот мешок вовсе не мешок, а останки водителя, пришло не сразу. Что-то с ними было не так, с этими останками… Головы у них не было, вот что!

Снова замутило. Я длинно сплюнул на асфальт и отошел в сторону.