Жизнь его окутывал ореол столь глубокой тайны, что даже слухи по поводу него ходили либо какие-то куцые, словно волосы после стрижки машинкой, либо совсем уж неправдоподобные. Фактом было лишь одно: обладая немалыми способностями и духовной силой, Тан Лун почему-то не захотел делать блестящей карьеры при Далай-ламе в Дхарамсале, которую ему все прочили, или отправиться в Улан-Батор к Богдо-гэгэну, где также можно было существенно продвинуться, а предпочел стать настоятелем уединенного тибетского монастыря. Складывалось впечатление, что он хотел ограничить свое соприкосновение с миром людей до минимума. В общем, немудрено, что, глядя на столь нетипичное поведение настоятеля, монахи могли только пожимать плечами.

Впрочем, в своем недоумении они не были одиноки. Тан Лун и сам понятия не имел о причинах своей внезапной тревоги. Какое-то неотступное дурное предчувствие давило ему грудь и мешало дышать. Эти ощущения можно было бы приписать какой-нибудь болезни, будь лама обычным человеком. Однако он являлся смертным аватарой Лунтара – анхора из касты начал. Учитывая его способности к управлению собственным организмом, для недомогания подобного рода должны иметься очень серьезные причины. Кроме того, у касты начал, называемых еще принципами, дар предвидения был едва ли не самым развитым среди светлых Вторых, хоть они и стояли всего лишь на второй снизу ступени иерархии. Так что предчувствия свои Лунтар привык воспринимать как факты, разве что еще не свершившиеся.

Когда ближе к вечеру он в очередной раз выглянул из окна, то обнаружил, что погода стала портиться. К северу от монастыря в небе скапливалась мрачная армада зловещих свинцово-серых туч, периодически озаряемых призрачными вспышками зарниц. Оттуда уже доносились трескучие раскаты грома, напоминающие звук высыпаемой из самосвала щебенки. В общем-то гроза не была редкостью для этого времени года, но Лунтар сразу и вдруг уверился, что гроза эта необычная и являет собой если не причину, то олицетворение его дурных предчувствий.