Вообще говоря, сам он не считал себя злым. Да и многие друзья искренне считали Трошина добродушным увальнем. Это в определенной мере соответствовало истине – до тех пор, пока какая-нибудь капля не переполняла меру его терпения. И тогда… тогда он и сам себя пугался, да и сожалел потом и о сказанном, и – бывало – о сделанном. Сделать с собой он ничего не мог – и даже сейчас, прекрасно понимая, что этот придурок заслужил жесткое обращение, поскольку относиться к пожилым людям можно либо с уважением, либо никак, Саша все равно понимал, что потом опять будет сожалеть о своей несдержанности.

На работу он, как обычно, опоздал. Ничего удивительного в этом не было, сегодня особых событий не ожидалось, а в такие дни многие вообще являлись лишь к обеду. Другое дело, если Штерн объявлял день «Ч», тогда все, даже Женька, самый злостный нарушитель дисциплины из всей Команды, являлись задолго до официального начала рабочего дня. Не из-за страха перед шефом, не из желания проявить демонстративное рвение, а просто ради удовольствия посудачить в преддверии официальной постановки задачи, прикинуть тактику действий, повысказывать свои нисколько не обоснованные предположения по поводу результата этих действий, чтобы потом, когда придет время разбора полетов, шумно решать, кто же оказался ближе к истине.

Скромное здание уютно устроилось на каких-то задворках. В Москве хватает кривых улочек, богом забытых, где жмутся друг к другу всякие конторы, никому, кроме своих хозяев, не нужные. Здание старое, обшарпанное, вывеска, гласящая о том, что здесь-де расположена торгово-посредническая фирма «Арена», висела криво, заранее информируя потенциального клиента, что здесь ему ничего хорошего не обломится.