Здесь рано взрослеют, и даже внешняя оболочка детства обманчива. Часто на станциях слышен веселый смех, возгласы ребятни, обсуждение незатейливых игр. Но чем радостнее голоса, чем положительнее эмоции, тем страшнее противоречие между естественным развитием ребенка и его внутренним напряжением, всасываемым со скудными глотками грудного молока и материнскими увещеваниями. Наступает момент, и нарыв лопается: благое человеческое начало насмерть сшибается с жуткой реальностью. У одних это происходит раньше, у иных чуть позже, но все проходят через точку перелома, после которой понятия о морали и жизненных ценностях встают на заслуженные подземным обществом места.

С минуту я ждал повторного движения. Искал глазами неправильно отброшенную тень. Вслушивался в посторонние звуки, способные пробиться сквозь шум ветра.

Ничего.

Мародер? Безумный поборник культа Космоса в поисках очередных предметов для коллекции? А может, просто ходок в штатной вылазке или кусок пластика, подхваченный воздушным порывом?

Я еще немного понаблюдал за центром площади.

Скорее всего, показалось. Периферийное зрение — штука тонкая, может и обмануть. А даже если и проскользнул кто-то — мало ли, бывает. Не тронул и пусть себе идет дальше: теоретически никому ведь не возбраняется выбираться из катакомб. Я сам тому живое подтверждение.

Разогнувшись, я спрятал пистолет Стечкина обратно в кобуру, но решил все же повнимательнее следить за площадью.

Чего я жду здесь?

Просто слушаю, как вечно шумит ветер, творя иллюзию свободы? Да. Но не только. Еще я смутно надеюсь что-то здесь найти, постичь, обрести. Ведь не зря же, чёрт побери, тянет меня выходить раз в месяц из катакомб, забираться на чёртову высоту и стоять, пока поглощающие патроны в респираторе РПГ-67 не выработают добрую четверть ресурса, губы не ссохнутся от жажды, а стрелка дозиметра не вползет в желтую зону… Может быть, я ищу способ вырваться из кошмара?