Мы спустились со смотровой площадки на строевой плац блокпоста, где в шеренгу, по стойке «вольно» стояли бойцы, с которыми мне предстояло выполнять боевую задачу. Глядя на них, я понял, почему ерничал безусый старлей. И так вдруг захотелось с размаха врезать ему кулаком в нос так, чтобы хрящи всмятку и кровавые сопли до колен.

Я вовсе не расстроился оттого, что буду командовать этими людьми. Напротив, мне стало легче дышать: отступило волнение, которым терзался последние дни. Я представлял, как мои новые подчиненные примут меня, офицера с изуродованным лицом, и очень переживал из-за того, что меня могли поднять на смех.

Но сейчас смеяться мог я. Громким, истерическим смехом. Если бы обладал безупречной внешностью и увечной совестью. Если бы… Дело в том, что моя новая команда представляла собой сборную из таких же инвалидов, как я. Оторванных рук и ног не видно, зато лица моих бойцов наводили на мысль о состоявшемся конце света. Ожоги, шрамы, кожные лоскуты, деформированные лбы, глазницы, носы, челюсти…

Солдаты стояли, опустив головы, исподлобья наблюдая, как приближается начальство. На мою персону они посматривали с откровенным интересом, признавая во мне своего. Полковник и сопровождающий его начальник заставы воспринимались ими как чужаки. Что ж, неудивительно, если вспомнить вороватую улыбку на губах самодовольного Свистуна.

Сержант с изуродованным лицом и бельмом на глазу скомандовал: «Смирно!» Но полковник заметил, что из всего десятка выпрямились только трое, поэтому пренебрежительно отмахнулся, дескать, и без доклада хорошо. И приветствовать группу по-уставному не стал. Сразу обратился ко мне, удручая фальшивой улыбкой:

– Смотри, капитан, какие орлы! Двадцать человек.

– Десять, – поправил я.

– Ну, как же, за одного битого двух небитых дают!

Солдаты чувствовали неприязнь, сдобренную паточной фальшью, и низко склоняли головы, как будто этим могли скрыть свою увечность. Мне стало стыдно за полковника, за всех, кто насмехался над ними.