В уродливых доспехах, с оружием наперевес. Засверкали молнии, солдаты ринулись на штурм. А потом началось самое страшное… Пытки. Казни. Всё это смаковалось. Оператор старался занять самые выгодные ракурсы. Вот кого-то сажают на кол. Вот снятая с живого человека кожа, и тот — блестящий, залитый кровью, извивающийся в безумном крике с выпученными глазами. Разорванные на части тела. Сожжённые заживо дети. Снова насилие. Казни. Пытки… Михаил смотрел словно заворожённый. Он не видел такого ужаса даже на освобождённой территории. Нет, немцы тоже не щадили никого и ничего, жгли всё подряд. Но до такого вот наслаждения смертью не опускались. Да и свирепствовали в основном предатели-националисты, если уж быть честным. Внезапно просмотр прервали булькающие звуки — соседа, что сидел напротив, рвало. Вначале едой, потом — желчью. Наконец тот перестал, вытер рукой рот, пробормотал вполголоса:

— О, Mein Gott!

Немец?! Твою ж мать… Влип… Изображение погасло. Тот же голос, что объявлял о начале показа, снова заговорил:

— Мы можем демонстрировать вам подобное сутками. Месяцами. Годами. Всегда одно и то же. Смерть. Разрушение. Геноцид. Они убивают всех. Живых не остаётся. Так что подумайте. Да, нами правит император. И вы будете драться на стороне империи. Но теперь вы знаете, за что вы будете сражаться…

В столовой наступила гробовая тишина. Люди переглядывались. За столом, где сидели женщины, слышались рыдания. Кому-то стало плохо, и возле него засуетились, по-видимому, медики. Слаб на желудок оказался не только сосед Михаила. Кислятиной тянуло из многих мест. Да и самому Иванову тоже с трудом удалось удержать содержимое желудка. В этот момент что-то ткнулось ему в ногу, и парень, машинально отдёрнув её, взглянул вниз — маленький шестиногий металлический паучок шустро сгребал извергнутое немцем к себе внутрь. Пол после него становился не просто чистым, а каким-то стерильным.