— Поклянемся! — сказал он.

Я достала бумагу и карандаш.

— Пиши, — сказал Капустин. — Мы даем кровавую клятву…

«Мы даем кровавую клятву, — написала я, — учиться только на тройки и двойки…».

— По понедельникам не ходить в школу, — сказал Капустин, — а в остальные дни по усмотрению.

«По понедельникам не ходить в школу, а в остальные дни по усмотрению, — записала я и добавила: — Клянемся в дружбе навеки».

Капустин прочитал, подумал и остался доволен. Мы расписались: «Д. Капустин, М. Веткина».

— Будем есть землю, — сказал Капустин.

Он нашел под кустом комочек мерзлой земли, откусил от него и стал жевать. Потом, сделав страшные глаза, проглотил. Я тоже разжевала комочек земли и, чуть не подавившись, проглотила. Клятва была скреплена.

С тех пор я Капустина обычно звала «мой друг Капустин».

К пятому уроку мы шли в школу уже друзьями, готовыми умереть друг за друга.

Надо сказать, что, когда подходили к школе, на лице моем начало проступать волнение. А Капустин был весел и спокоен. И я устыдилась своей минутной слабости.

— У меня железный характер, — сказала я Капустину, сурово сдвинув брови.

— У меня тоже, — сказал Капустин.

Мы вошли в школу и тут же встретили мою подругу Таню. Увидев меня с Капустиным, она остолбенела. На ее лице отразились смятение, гнев и неуважение ко мне.

В течение последующих трех дней, выполняя клятву, я получила четыре двойки и тройку, а Капустин две единицы. Мы с Капустиным иногда хохотали на уроках странным громким смехом. Никто ничего не понимал.

Дома у меня была паника. Мама по два раза в день падала в обморок.

— Где ты нашла этого Капустина? — кричала она. — Где ты его выкопала?

Папа ходил по комнате из угла в угол, обвязав голову мокрым полотенцем, и тихо стонал.