Третью ночь провели на сеновале. Всегда мечтал узнать, каково оно. У нас во дворце сена днем с огнем не найдешь, а тут такая романтика… Мягко, тепло, мухи не кусают, правда, ночью ко мне хозяйская внучка в гости намылилась, а внучка эта — палец в рот не клади, еще вечером на меня такие взгляды бросала, что аж дрожь по всему телу. Но тут Малиновка не подвела: эта зверюга не просто своего хозяина в обиду не дала, не просто стала на защиту его чести, а еще и гоняла потом внучку по всей деревне до самого утра. Так что пусть не со мной, но эту ночь девушка точно на всю оставшуюся жизнь запомнила — еще бы, в одном сарафане и босиком от бешеной кобылы бегать…

А утром хозяйка мне еще тайком от внучки пару репок дала — она, оказывается, уже давно мечтала гулену уму-разуму поучить, да все рука не поднималась. Как-никак родная кровинушка, внучка любимая, единственная. А у тех добрых молодцов, что до меня на сеновале ночевали, лошади не такие своевольные были — еще бы, другую такую ревнивицу, как моя Малиновка, попробуй найти! Она-то свято верит, что я ее частная собственность, этакий «сахарокормилец» и «овсоносилец», и делить меня со всякими разными вертихвостками кобылка не собирается.

А утром морда довольная, еще бы, набегалась на свежем воздухе, на резвилась: я ведь давно ей говорил — двигаться надо больше. Малиновка у меня лошадка еще бодрая, молодая, а ведет себя как кобыла двадцатилетняя — да вот беда, не понимает она язык человеческий. А если и понимает, вида не подает, хитрая бестия, стоит себе сутками в стойле, овес жует, лентяйка.

Пока завтракал, «совиная почта»

Я бы, конечно, мог рассказать, за какой такой добычей Дундук Одноглазый в наши края пожаловал, да не стал — выходит, жив еще мой братец, раньше срока я с ним простился. Ну да ничего, от шторма ушел — от пиратов не уйдет, от пиратов уйдет — отец иную напасть нашлет ему на голову. Отец у меня некромант с фантазией, если надо — по сто горестей на день придумывать может, а ради сына родного, как говорится, и всю тысячу не жалко.