Жадный полугном бросился подбирать рассыпавшиеся сокровища. А гоблин не вписался в очередной поворот, вышиб своей плешивой глупой башкой запертые двери — и заорал, его мамашу, наступив в уменьшенную копию гигантского восьминога, совершающего ночной обход музейных помещений.

Вот так и страдаем мы, музейные работники, под ногами равнодушных посетителей…

Заслышав вопли, гулко прокатившиеся по пустым музейным залам, воры поспешили отойти подальше от гоблина и восьминога, и только они приблизились к очередным створкам, как те распахиваются, и на пороге появился его высочество наследный принц Кавладора Арден.

Судьба у него, что ли, такая — появляться там, где не просят?

Впрочем, сейчас это не важно.

Важно то, что луна выбрала сей миг, чтобы скрыться за тучкой, и в Музее сгущается темнота. И в полумраке, разгоняемым неверным бликом далеких уличных фонарей, растительный алхимический «крем» светится жгуче-зеленым холодным некромантским пламенем, являя зрителям слегка вытянутый череп и очертания неправильной, скособоченной формы плечевых костей.

Полугном выдал с низкого старта, не тратя лишнего времени на ругань и попытки унести награбленное. Человечки, может, были бы рады последовать его примеру, но на их пути восстала я.

Очертания моего черепа изящны, округлы и величественны, как и подобает крупному хищнику семейства кошачьих. И усы зеленеют распустившейся цинской хризантемой…

Следующие полчаса прошли в атмосфере тихого музейного счастья. Я была счастлива, во-первых, от того, что поймала грабителей — на которых с чистой совестью можно повесить и разгром зала цинского фарфора, и очередной лопнувший апельсин, и разобранных на кусочки «джинна» и ташуна, ну, и еще пару-тройку мелких провинностей. Во-вторых, причиной моего хорошего настроения было открытие, что любопытному принцу ловить, связывать и допрашивать воров понравилось все-таки больше, чем гулять по музею.