Да, был ещё один магазинчик на самой окраине пансионата, в котором можно было стоять в оче­реди до посинения, а когда приходил твой черёд, то на при­лавках уже ничего не оставалось. Но самой страшной бедой для Якуба было то, что врачи строго-настрого запретили ему пить. Спиртное, разумеется. Ну и ещё эта проклятая диета...

— Эх, мне бы сейчас в Войславицы, да в пшеничное поле. Раз в десять бы легче стало,— тяжело вздохнул Якуб в пространство.

Санаторный пленник не спеша встал и поправил не­много помятые от лежания на гравии джинсы. Посмотрел на них с нескрываемым отвращением. Лучше всего Венде­рович чувствовал себя в трофейных штанах от советского мундира и в эсэсовской куртке, но ему было бы стыдно по­казываться в таком виде перед культурными городскими жителями... Якуб хмуро всматривался в зеркальную гладь залива. Поверхность воды время от времени сморщивалась от порывов северного ветра. Где-то там, на глубине, стояли развалины домов. Вендерович знал об этом.

— Холера, нельзя им было этого делать... — сказал он сам себе.

А потом замолчал. Во-первых, кто-нибудь мог подслу­шать. Во-вторых, разговоры с самим собой в таких кругах считались проявлением психической болезни. Об этом по­стоянно твердил друг Якуба, ксёндз Вильковский. Кстати, путёвка в санаторий — это его работа.

Толпа зевак на краю пляжа росла.

—  Вот так всегда. Любит наш народ поглазеть на чужие несчастья.— Вендерович снова заговорил сам с собой.

Нелегко искоренять в себе старые привычки. Вот и Якуб, как бы против воли, не спеша потопал в ту же сторо­ну. В свое оправдание он мог бы сказать, что ноги сами по­вели его туда. Толпа зевак собралась как раз за кафетерием. За тем самым кафетерием, где продавали тошнотворное мороженое, которое прилипало к языку и оставляло на нём жирный след красителя. Абсолютно безвкусное, но зато — холодное. В нескольких метрах от берега, напротив отдыха­ющих, плавали лебеди, попрошайничая у зевак и прохожих кусочки хлеба.