Зинаида Генриховна очень не любила свое имя. Корни этой нелюбви произрастали из раннего детства, когда ее во дворе вся ребятня иначе как «Зинка-Корзинка» не называла. Но самыми тяжелыми были школьные годы, когда созревшую в весьма юном возрасте девушку вся школа знала как «Зину — Две Корзины». Даже учителя, особенно мужского пола, провожая пожирающими взглядами верхнюю половину туловища Зинаиды, часто между собой шептались: «ну у этой Зины — Две Корзины и…» Но если мужское внимание Зинаида Генриховна еще могла перенести, то постоянные насмешки девчонок, типа «эй, Зинка, сколько ты в свои Две Корзинки ваты набила?», выводили ее из себя.
С тех пор прошли годы. Из одноклассников и одноклассниц Зинаиды Генриховны кто спился, кто в тюрьме сидел, все без исключения девчонки стали многодетными матерями-одиночками, и только Сережка-олигофрен, единственный, кто был всегда равнодушен к формам Зины, стал крупны бизнесменом, управляя сетью байкерских магазинов со своей виллы на Канарах. Но отвращение к самому имени «Зина» укоренилось в душе молодой женщины, и теперь всегда она представлялась только по фамилии — Лобная. У нее даже на всех визитках так и написано было: «З. Лобная, профессиональная ведьма» на одной стороне и «Z. Lobnaja, professional which» на другой. Золотым тиснением на белом фоне.
З. Лобную уважали. Все, кто знали близко эту женщину в полном смысле этого слова, или даже просто слышали о ней, всегда ей улыбались и вежливо кланялись. За спиной З. Лобной никогда не звучали ехидные смешки, сотрудницы офиса никогда не промывали косточки своей начальнице. Даже мужчины, если и бросали взгляд на пышные формы ведьмы, то лишь с ее молчаливого позволения. Ей никогда не грубили, не дерзили, в ее присутствии высказывались всегда очень вежливо, без пошлости и хамства.